14 сентября 2016 г.

Суворов Дмитрий Владимирович

кандидат культурологии, лауреат премии им. Бажова

“УЧАЩАЙ ЕГО РАНЫ, СОКРУШИ ЕМУ РЁБРА”


Россияне, замечательная новость! Патриаршая комиссия по вопросам семьи, защиты материнства и детства призывает не считать физические наказания детей, применяемые в воспитательных целях и не наносящих вреда их здоровью, побоями. К такому мнению члены комиссии пришли в ходе заседания, которое прошло во вторник, 6 сентября, под председательством детского омбудсмена (ныне – уже бывшего) Павла Астахова, пишет РИА “Новости”. “Мы убеждены, что добросовестные умеренные родительские наказания не должны преследоваться ни в административном, ни в уголовном порядке”, – говорится в заявлении патриаршей комиссии. В РПЦ полагают, что физические наказания детей – одна из “традиционных ценностей” российского общества. “Не вызывает никаких сомнений, что дети должны быть защищены от действительно преступных действий, кем бы они ни совершались, особенно когда речь идет о преступном насилии. Однако нет никаких реальных оснований для того, чтобы приравнивать к таким преступным посягательствам разумное и умеренное применение любящими родителями в воспитании ребенка физических наказаний”, – отмечается в обращении. Эта тема стала актуальной после внесения в Госдуму РФ законопроекта, который среди прочего призван декриминализировать уголовные статьи за побои, что, однако, не касается побоев в отношении “близких лиц”. В патриаршей комиссии предложили исправить этот момент, поскольку в обратном случае родительские наказания будут продолжать считаться побоями.

Ну что, разве не замечательно? На память сразу приходит знаменитая реприза Аркадия Райкина о пользе порки подростков: “очень просто и эффективно, все под руками – ремень, руки и это самое”. Особенно умиляет пассаж о битье подрастающего поколения как о “традиционной ценности”.

Ну что ж, давайте о “традиционных ценностях”. Вот вам два отрывка из общеизвестных произведений русской классической литературы, объединенных общей тематикой – описанием применения в воспитательных целях этой самой “ценности”, столь милой сердцу церковников.

“Ладно, – говорит сурово отец, окончив необходимые приготовления и направляясь к сыну. – Расстегни штаны...”. Это что-то новое?! Ужас охватывает душу мальчика; руки его, дрожа, разыскивают торопливо пуговицы штанишек; он испытывает какое-то болезненное замирание, мучительно роется в себе, что еще сказать; и наконец, голосом, полным испуга и мольбы, быстро, несвязно и горячо говорит: “Милый мой, дорогой, голубчик... Папа! Папа! Голубчик... Папа, милый папа, постой! Папа?! Ай, ай, ай! Аяяяй!..” Удары сыплются. Тема извивается, визжит, ловит сухую, жилистую руку, страстно целует ее, молит. Но что-то другое рядом с мольбой растет в его душе. Не целовать, а бить, кусать хочется ему эту противную, гадкую руку. Ненависть, какая-то дикая, жгучая злоба охватывает его. Он бешено рвется, но железные тиски еще крепче сжимают его. “Противный, гадкий, я тебя не люблю!” – кричит он с бессильной злобой. “Полюбишь!” Тема яростно впивается зубами в руку отца. “Ах ты, змееныш?!” И ловким поворотом Тема на диване, голова его в подушке. Одна рука придерживает, а другая продолжает хлестать извивающегося, рычащего Тему. Удары глухо сыплются один за другим, отмечая рубец за рубцом на маленьком посинелом теле”. (Н. Гарин-Михайловский, “Детство Темы”).

“Саша встал, расстегнул штаны, спустил их до колен и, поддерживая руками, согнувшись, спотыкаясь, пошел к скамье. Смотреть, как он идет, было нехорошо, у меня тоже дрожали ноги. Но стало еще хуже, когда он покорно лег на скамью вниз лицом, а Ванька, привязав его к скамье под мышки и за шею широким полотенцем, наклонился над ним и схватил черными руками ноги его у щиколоток.“Лексей, – позвал дед, – иди ближе!.. Ну, кому говорю?.. Вот гляди, как секут… Раз!..” Невысоко взмахнув рукой, он хлопнул прутом по голому телу. Саша взвизгнул. “Врешь, – сказал дед, – это не больно! А вот эдак больней!” И ударил так, что на теле сразу загорелась, вспухла красная полоса, а брат протяжно завыл. “Не сладко? – спрашивал дед, равномерно поднимая и опуская руку. – Не любишь?” Когда он взмахивал рукой, в груди у меня все поднималось вместе с нею; падала рука, – и я весь точно падал. Саша визжал страшно тонко, противно… Дед выхватил меня и понес к лавке. Я бился в руках у него, дергал рыжую бороду, укусил ему палец. Он орал, тискал меня и наконец, бросил на лавку, разбив мне лицо. Помню дикий его крик: “Привязывай! Убью!..” …Дед засек меня до потери сознания, и несколько дней я хворал, валяясь вверх спиною на широкой жаркой постели в маленькой комнате с одним окном и красной, неугасимой лампадой в углу пред киотом со множеством икон”. (М. Горький, “Детство”).

Читали ли современные “отцы протопопы” эти выворачивающие душу свидетельства вопиющего надругательства над телами и (главное) над душами ребенка – абсолютно беззащитного перед родительским насилием существа? Надругательства, единственным результатом которого становится незаживающая психическая травма и культивирование ненависти (в том числе – к воспитателям)? Если еще мало – добавьте “Очерки бурсы” Н. Помяловского, где будущим священникам после порки учителя посыпают спину крупной солью… Сюда можно прибавить еще и воспоминание одного русского мальчика, который обожал отца и не мог даже говорить о матери – потому что она любила применять к сыну “традиционное воспитательное средство”. Мальчика этого звали – Иван Сергеевич Шмелев, великий русский писатель, певец старой патриархальной Москвы…

И насчет характеристики бытового насилия как “традиционной русской ценности” – ложь. Да, битье в семье было системой именно в тех социальных стратах Российской империи, где консервировались архаические представления о мире и о человеке – как видим по ужасному свидетельству Гарина-Михайловского, этого не чуждалось даже дворянство. Но в историческом промежутке между петровскими реформами и известными продворянскими указами и грамотами Екатерины Великой – сформировалось, по знаменитому определению академика Д. Лихачева, “первое в России непоротое поколение”. Поколение, для которого высшей ценностью стала честь – а, согласно известному еще со времен Древнего Рима неписанному кодексу, подвергшийся телесному наказанию человек становится навсегда обесчещенным… И не случайны повторяющиеся судьбы русских бунтарей XIX века, которые совершали суицид с одной единственной целью – не лечь под плети (от декабриста И. Сухинова до женщин-народниц, добровольных жертв печально известной Карийской трагедии 1889 года). И общественное мнение России уже в XVIII веке совершило показательный поворот: если в начале столетия был популярен назидательный стишок о розге как основе учения, то уже ближе к пушкинской эпохе домашнее насилие становится предметом общественного осуждения. 200 лет этой новой духовной парадигмы (даже если останавливать рассмотрение на 1917 годе) – срок более чем достаточный для того, чтобы считать эту парадигму не менее значимой “традиционной ценностью”…

Что же касается позиции церковного руководства – то, увы, приходится констатировать правоту вердикта литератора Михаила Крюкова о том, что “РПЦ всегда в истории занимало крайне консервативно-реакционную позицию”. На память приходит печально знаменитый отрывок: ““Не жалея сил, бей сына, учащай ему раны… сокруши ему ребра”. Это – “Домострой”; это написал игумен Сильвестр, духовное лицо (современниками которого, кстати, были титаны ренессансного гуманизма!). И еще – позорный эпизод из истории работы Уложенной комиссии (при Екатерине II), когда предложение отменить наказания кнутом для детей с 12-летнего возраста (для справки – третий удар кнута по спине женщины или ребенка обычно становился смертельным!) было провалено голосами депутатов-священников, причем последние аргументировали свою позицию цитатами из… Евангелия! Навязчивая ретроспективность мышления, опора исключительно на архаические модели, стремление к следованию идеалов “времен Очаковских и покоренья Крыма” – добродетель, знаете ли, весьма сомнительная, подвергнутая осмеянию еще русской классической литературой…