30 сентября 2016 г.

Суворов Дмитрий Владимирович

кандидат культурологии, лауреат премии им. Бажова

“ВЕДИ МЕНЯ, ТУАЛЕТНЫЙ РАБОТНИК!”


В талантливой и политически невозможно смелой киносказке “Каин XVIII”, снятой по сценарию Евгений Шварца и Николая Эрдмана, есть поразительный эпизод. Старый, жестокий и вероломный король-тиран, испытав в конце жизни полный крах всех своих начинаний, оставшись одиноким во дворце (где ему уже никто не подчиняется), неожиданно обнаруживает добродушного пожилого человека, оказавшегося… “туалетным работником” (это – официальная должность!), отвечающим за исправное функционирование королевского сортира… И развенчанный деспот, всю жизнь обманывавший других (и внезапно обнаруживший, что и его обманывали все!) – испытывает острую потребность выговориться перед этим странным, но зато бескорыстным человеком. И, умирая, произносит последние сюрреалистические слова: “Веди меня, туалетный работник!”. А последний – спокойно сообщает министрам: “Его Величество помер… Отчего? От страха, господа министры! Где? На моих руках, в туалете!”

Почему в нашем разговоре вдруг возникла “туалетная” тема? Да потому, что небезызвестный господин Виталий Валентинович Милонов вновь отличился: выступил с “государственной” инициативой – требованием обязательного установления камер видеонаблюдения в школьных туалетах. Чтобы учащиеся не ломали унитазы…

Речь не о Милонове!!! Об этом юродствующем субъекте, ставшем настоящим позором Санкт-Петербурга, нет ни желания, ни возможности говорить в какой-то иной лексике, кроме обсценной… Но сам пикантнейший поворот сюжета (тем более – применительно к образовательным реалиям) заставляет меня вспомнить совершенно реальную и крайне поучительную историю, в которой туалетный антураж играет самую значительную роль.

…В моей первой альма матер (в городе, который тогда еще именовался Свердловском) в районе 1980 года произошла потрясающая история, которую до сих пор прекрасно помнят ее участники и свидетели. “Тысячелетье на дворе” стояло брежневское, обстановка царила – точно по строкам поэта Леонида Сергеева: “Демократия в сортире, брови в маршальском мундире, всюду лозунги о мире – над Кабулом красный флаг...”. Применительно к вузовской жизни – нравы были нелиберальные, студенты находились на положении абсолютно бесправного “сословия”; соответственно, и почва для административного произвола была самая благоприятная. Причем этот произвол был не только “сверху” (от ректората), но и, так сказать, “самодеятельный”: практически любой член профессорско-преподавательского состава, обладавший хотя бы минимальной властью над студентами, “употреблял” эту власть сообразно собственным желаниям и стремлениям… Именно этот момент и привел к тому, что тогда имело место быть.

В вузе работали два профессора, бывшие весьма крупными специалистами в своей области – и одновременно вызывавшие у студентов настоящую дрожь ненависти. Первого из них звали… ну, скажем, профессор Зусман (все имена изменены). Он славился тем, что без зазрения совести принуждал студенток к сожительству с собой – грозя в случае отказа немедленно отчислить их (и все знали, что это – не пустая угроза!). Список жертв его неуемной страсти, пополнявших собой “гарем Зусмана”, был для всех секретом полишинеля (и для начальства – тоже!)… Второй же персонаж профигурирует у нас под имяреком “профессор Бармалеев”: у него был иной пунктик – для того, чтобы порадеть членам своей семьи, он без зазрения совести ломал судьбы выпускников, организовывая им распределение в какие-нибудь “тьмутаракани” и “усть-пердищенски”… Жаловаться было бесполезно: оба “шалуна” были весьма и весьма высокопоставленные, все жалобы на них с лучшем случае клались под сукно. И вот, когда реакция на художества обоих профессоров уже достигла точки кипения – произошло нечто такое, что поставило “на уши” весь вуз и имело резонанс чуть ли не в масштабе всего города.

На стенах туалета общего пользования в вузе стала с угрожающей регулярностью появляться одна и та же надпись: “Профессор Зусман – дерьмо” (там было другое, более энергичное словечко). И подпись в виде… фамилии другого профессора, слывшего яростным антисемитом (что также было изощренным издевательством)… Надпись стирали – но ровно на следующий день она появлялась снова. Так продолжалось неделю, месяц, семестр, год… Уже после нескольких дней “акции” стало ясно: это не случайная хулиганская выходка, это – настоящий, организованный протест! Причем все попытки вычислить злоумышленника (или его “подельников”), “выйти на след”, “завербовать агентуру” (попросту – обнаружить “предателя”, способного “сдать своих”) – проваливались с оскорбительной последовательностью: “подпольщики” держались профессионально, конспирацию блюли не хуже профессиональных революционеров, а сочувствующими были – все студенты вуза, без исключений (в число таковых входили даже члены комитета ВЛКСМ!). Профессор Зусман походил на разъяренного медведя, он уже натурально боялся входить в туалет (который тогда был – общий для учителей и учеников!), над ним смеялись уже почти в открытую… Но это еще не была кульминация акции: она наступила где-то пару месяцев спустя, когда “подполье” добралось и до профессора Бармалеева. Опять-таки на стене туалета – появилась следующее граффити: “Бармалеев! Пошел на…” (и дальше – два предложения в таких выражениях, от которых покраснел бы боцман парусного флота). Причем – и это самое изумительное – стереть этот памятник “истинно русской словесности” не было никакой возможности: надпись была не написана, а… вырезана стамеской и прокрашена масляной краской! Вот тут уже, что называется, прозрели даже слепые: чтобы осуществить такую трудоемкую (и шумную) операцию, требовалось участие как минимум 7-8 (а то и более) человек – считая “группу прикрытия”… На сей раз ректорату пришлось вмешаться – но это вмешательство превратилось в еще больший цирк: в туалете выломали стенку со злополучной надписью (она, кстати, была кирпичная!) и… организовали в кабинках круглосуточное дежурство комсомольского актива – с целью выявления “диверсантов”! Естественно, никого не выявили, “граффити” на стенах прекратились – но сама история (и особенно – эпизод с комсомольским дежурством в сортире) получил широчайшую известность, вышел далеко за пределы вуза – и сделал всех героев этой истории настоящим посмешищем. Причем не только по непосредственному поводу: достоянием гласности стали и причины, толкнувшие студентов на столь экстравагантный протест. Кстати, сия история имела совсем уже “булгаковское” по стилистике продолжение: когда профессор Зусман несколько лет спустя, уже в “перестройку”, решил уехать за пределы своей Родины (не в Израиль, а в одну из европейских стран) – все жертвы его сексуального темперамента, хорошо сговорившись, написали в компетентные органы донос на… самих себя, как на потерпевших. Вот это уже был скандал чуть ли не глобальный, выплеснувшийся даже за пределы города: об этой истории знали все, но как бы негласно, а тут все приобрело характер “документальный”… Во всяком случае, незадачливый пожилой Дон-Жуан, покидая СССР (что, между прочим, едва не сорвалось из-за этой самой коллективной жалобы!) – скорее всего, благодарил Бога, что еще дешево отделался; а позор свой он уносил с собой…

Мораль сей “басни”? Она была сформулирована все теми же студентами этого самого вуза: когда “волна схлынула”, на стене (и опять-таки – в туалете) появилось четверостишие, заканчивающееся так – “Ведь только здесь, ядрена мать, свобода слова есть!”. Для брежневской эпохи такая констатация была невероятной смелостью и даже политическим вызовом… А если более обобщенно – то вывод может быть конкретной рекомендацией всем милоновым (и иным ретивым адептам решать все проблемы путем запретов и административного ресурса): информационные потоки перекрыть нельзя! И если перекрываются легальные каналы – информация пойдет через нелегальные, через “сортир” (и в соответствующей стилистике). Не случайно у блестящего современного российского поэта-концептуалиста Тимура Кибирова сатирическая поэма об “ужимках и прыжках” позднесоветского бытия так и называлась – “Сортиры”…