9 июня 2016 г.

Суворов Дмитрий Владимирович

кандидат культурологии, лауреат премии им. Бажова

ЗАПАД И “ЗАГАДОЧНАЯ РУССКАЯ ДУША”


Показанный недавно на российском ТВ 6-серийный мини-сериал английского режиссера Тома Харпера “Война и мир” (созданный на ВВС) вызвал в России однообразные до приторности (и предсказуемые) отклики. Однообразные – по причине доминанты в них предельно однозначной оценки: полное и безапелляционное отрицание. Причем отрицание по совершенно стандартной смысловой матрице: “эти” (то есть “Запад”) русскую классику не поймут никогда – как и саму Россию, и пресловутую “загадочную русскую душу”. Так что, по таковой версии, проект “от ВВС” был якобы обречен прямо на старте. Обречен по причине некоей ущербности и ограниченности “западников”, коим никогда не подняться до глубин нашей духовности…

Исходя из такой посылки – неудивительно, что критические “редакции” были переполнены не только поношениями британского проекта, но и откровенной глумливостью. Вот образчики стиля некоторых отзывов в прессе по поводу фильма Т. Харпера: “Зрители (британские – Д. С.) гадали в онлайн, что же будет в следующей серии и кого-таки предпочтет Наташа Ростова – чего в России уж точно быть не может” (ой ли?); “С первых кадров становится понятно, что, как ни старались сценаристы, режиссеры и актеры проникнуться русским духом, получилось у них все равно что-то в духе Джейн Эйр”; “Это ИХ представления о красоте, нормах морали, отношениях в обществе и в семье: их – но не наши”; “О чем страдает загадочная русская душа (опять она! – Д. С.) – остается за кадром. Из-за ухода от духовности в телесность (??? – Д. С.) пропадают сами персонажи: они будто сделаны наспех, как карандашные наброски. И что еще хуже – порой сделаны просто карикатурно. Опять же, британский зритель этого не поймет (ну естественно, тупой же! – Д. С.) но отечественному с первых кадров понятно, что это не то”; “Отечественному зрителю эта экранизация, как говорится, ни уму ни сердцу – это не Толстой, это что-то “по мотивам”. И т. д., и т. п. Если совсем открытым текстом – то это готовая, набившая оскомину цитата из Тютчева: “Умом Россию не понять, аршином общим не измерить, у ней особенная стать – в Россию можно только верить”. А “неверующий Запад” неспособен ни “верить”, ни “понять”.

Смею заметить: вся данная позиция (подаваемая, кроме того, как нечто априорное, как аксиома) – вреднейшая и насквозь лживая. Отдающая самым что ни на есть “клоачным” запашком идиомы типа “Мы есть Третий Рим”. И очень вредная именно для России, ибо такая постановка вопроса ставит нашу страну и отечественную культуру в положение “обитателя резервации”, в лучшем случае – в позицию “экзотического экспоната из этнографического музея”. Причем “обратная” ситуация (Россия как субъект понимания и претворения “западной” культуры) – принимается столь же аксиоматически: мы-де все поймем, все правильно покажем и вообще “дойдем до полной учености” (как говорила полуграмотная героиня старого фильма “Учитель”!). Как же, ведь Россия – “вселенская” и “всеотзывчивая”, так декларировал в своей “пушкинской” речи Достоевский…

Между тем – практика мировой межкультурной коммуникации не только не подтверждает всю сию горделиво-шовинистическую идеоконструкцию, но напрочь опровергает ее. В том числе – и по части проблемы “понимания Западом России”. Как быть с тем, что лучшими интерпретаторами музыки корифеев России – Чайковского, Рахманинова, Мусоргского, Стравинского, Шостаковича – стали такие стопроцентные “нехристи”, как Герберт фон Караян, Ван Клиберн, Бруно Вальтер, Рикардо Шайи, Лорин Маазель, Иегуди Менухин, Яша Хейфец, Сейджи Озава, Антал Дорати, Питер Донохоу, Йо-Йо-Ма? (Да и в СССР лучшими исполнителями русской классики сплошь и рядом были “инородцы”, вроде евреев Д. Ойстраха и Л. Когана, немцев Святослава Рихтера и Рудольфа Керера, поляков Генриха Нейгауза и Евгения Мравинского!). Как быть с тем, что Чайковский посвятил свой гениальный Первый фортепианный концерт немецкому пианисту и дирижеру Гансу фон Бюлову, а концерт для скрипки – австрийскому скрипачу Адольфу Бродскому, первым (и прекрасным) исполнителям его творений? Куда девать легион европейских зодчих, создавших всемирно известное архитектурное лицо России – от Аристотеля Фиорованти (автор Московского Кремля) до Б. Расстрелли (Зимний дворец), О. Монферрана (Исаакиевский собор) и О. Бове (вся “послепожарная” Москва)? Как пережить то, что пьесы Чехова находят самых тонких и глубоких интерпретаторов в лице европейских режиссеров (например, Римаса Туминаса), а многие шедевральные экранизации русской классики осуществили поляк Анджей Вайда и японец Акира Куросава? Наконец, стоит вспомнить, что император Александр I поручил создание Галереи героев 1812 года именно англичанину Джорджу Доу – с чем последний, как известно, справился прекрасно, русскую душу понял идеально…

И еще один принципиальный момент, связанный с нынешним восприятием ленты Т. Харпера: большинство комментаторов прямо на старте “принимают ее в штыки”, исходя из сравнения с великой (без всяких кавычек) киноэпопеей С. Бондарчука. Но это – предельно некорректный подход к оценке произведений искусства! Что бы сказали искусствоведы, если бы некий ретивый критик начал поливать грязью “Данаю” Рембрандта на том основании, что на этот же сюжет ранее написал гениальную картину Тициан? Или, скажем, если бы кто-то взялся оценивать эталон музыкального воплощения сюжетов “Ромео и Джульетта” и “Времена года”: в первом случае мы имеем сочинения Гайдна, Берлиоза, Чайковского, Гуно, Беллини, Прокофьева, Бернстайна; во втором – Вивальди, Гайдна, Чайковского, Глазунова, Лусье и Пьяццолы… Ну не абсурд ли? Бондарчук создал шедевр, кто бы спорил – но ведь, да будет это известно читателю, эпопею Толстова экранизировали 11 раз, начиная с 1913 года! И в каждой экранизации, начиная с еще образцов немого кино (в 1915 году, к примеру, такое экранное воплощение сделал прославленный Я. Протазанов) – были какие-то сильные и слабые стороны! Что, кстати, относится и к фильму С. Бондарчука: несмотря на все его общеизвестные достоинства, в нем были и моменты для критики – например, излишняя дидактичность, почти “школьное” следование первоисточнику, довольно серьезные сюжетные купюры (те самые, которые, что любопытно, широко представлены в картине Харпера!), едва ли не театральная статика экранного действа (что дало повод великому режиссеру Г. Козинцеву назвать бондарчуковский фильм “экранной бижутерией”). Главное же – все герои Бондарчука много старше своих литературных прообразов! Это относится, между прочим, в первую очередь к самому режиссеру, сыгравшему Пьера… Данный момент, к слову, составляет как раз самую сильную сторону экранизации “от ВВС”: все артисты британского сериала – Пол Дано (Пьер), Лили Джеймс (Наташа), Джеймс Нортон (Андрей), Джек Лоуден (Николай) – в возрастном отношении соответствуют толстовским прообразам. Отсюда – обаяние юности, горячее биение жизни, полное отсутствие чего-то похожее на “театрализацию”, да и просто элементарное соответствие поведения экранных героев толстовской концепции: ну как можно понять безумства Пьера, его метания по поводу смысла жизни, его участие в сумасшедших курагинских оргиях, если забыть о том, что он – очень молод, и ведет себя “по-тинэйджерски”?

Это не значит, что в картине Т. Харпера нет недостатков! Они есть, и даже очень существенные. Скажем, аристократические дома подозрительно похожи на английские замки (кстати, и ленту Бондарчука критиковали за “излишнюю роскошь дома Ростовых”). До ужаса некрасива Элен (Таппенс Мидлтон) – а обстоятельства ее смерти резко отличаются от романных (у Толстого она просто умирает от ангины, у Харпера появился мотив постыдной беременности героини). Ростова-мать в исполнении звездной Греты Скакки – почему-то стала истеричной “домашней тиранкой”, превратившей старого графа в подкаблучника. Иногда странное впечатление производят конкретные мизансцены (например, свиньи, “по-гоголевски” валяющиеся в луже прямо у входа в дом Ростовых). Очень субъективно поданы речи Наполеона – и по отношению к Толстому, и по отношению к историческим документам… И все-таки – сериал оставляет впечатление яркое и запоминающееся, являя собой достойное продолжение кинематографических воплощений великого литературного творения.